Неточные совпадения
— И всюду непобедимая жизнь, все
стремится вверх, в небо, нарушая закон тяготения
к земле.
Все тогда встали с мест своих и
устремились к нему; но он, хоть и страдающий, но все еще с улыбкой взирая на них, тихо опустился с кресел на пол и стал на колени, затем склонился лицом ниц
к земле, распростер свои руки и, как бы в радостном восторге, целуя
землю и молясь (как сам учил), тихо и радостно отдал душу Богу.
Такие направления наши, как славянофильство и народничество, относились с особенным уважением и вниманием
к народной жизни и по-разному
стремились опереться на самые недра
земли русской.
Первое есть божественное нисхождение, второе — человеческое восхождение, одно идет с неба на
землю, другое от
земли устремляется к небу.
Где прежде финский рыболов,
Печальный пасынок природы,
Один у низких берегов
Бросал в неведомые воды
Свой ветхий невод, ныне там
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов
землиК богатым пристаням
стремятся...
А всё те же звуки раздаются с бастионов, всё так же — с невольным трепетом и суеверным страхом, — смотрят в ясный вечер французы из своего лагеря на черную изрытую
землю бастионов Севастополя, на черные движущиеся по ним фигуры наших матросов и считают амбразуры, из которых сердито торчат чугунные пушки; всё так же в трубу рассматривает, с вышки телеграфа, штурманский унтер-офицер пестрые фигуры французов, их батареи, палатки, колонны, движущиеся по Зеленой горе, и дымки, вспыхивающие в траншеях, и всё с тем же жаром
стремятся с различных сторон света разнородные толпы людей, с еще более разнородными желаниями,
к этому роковому месту.
На том основании, что христианские пророчества пессимистичны и не предрекают торжества правды и любви на
земле, он сделал вывод, что
к осуществлению правды и любви в социальной жизни лучше не
стремиться, что лучше поддерживать неправду.
Классически прекрасное языческое искусство
стремится к завершенности, совершенству форм здесь, на
земле, в этом мире.
И говорят также теперь, что если наша интеллигенция имеет тяготение
к земле и
стремится в усадьбы, то это хорошо.
Это были поэмы Пушкина. Я прочитал их все сразу, охваченный тем жадным чувством, которое испытываешь, попадая в невиданное красивое место, — всегда
стремишься обежать его сразу. Так бывает после того, когда долго ходишь по моховым кочкам болотистого леса и неожиданно развернется пред тобою сухая поляна, вся в цветах и солнце. Минуту смотришь на нее очарованный, а потом счастливо обежишь всю, и каждое прикосновение ноги
к мягким травам плодородной
земли тихо радует.
«Все создания и вся тварь, каждый листик
устремляется к слову, богу славу поет, Христу плачет… Все — как океан, все течет и соприкасается, в одном месте тронешь, в другом конце мира отдается… Ты для целого работаешь, для грядущего делаешь. Награды же никогда не ищи, ибо и без того уже велика тебе награда на сей
земле: духовная радость твоя… Знай меру, знай сроки, научись сему… Люби повергаться на
землю и лобызать ее.
Землю целуй и неустанно, ненасытимо люби, всех люби, все люби…»
Тот самый, «верный
земле» современный писатель, который высшею наградою в борьбе считает собственную гибель, пишет: «Одно я знаю, — не
к счастью нужно
стремиться, зачем счастье?
И кто знает, может быть, что и вся-то цель на
земле,
к которой человечество
стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не иное что, как дважды два четыре, т. е. формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти» (курсив мой. — Н.Б.).
А мне казалось, что идеал нашего счастья в боге, и
к нему
стремится человек двумя путями: в религии — чувством, в науке — умом; я думал, что чувство это ненасытимо, а ум ограничен условиями материи; я думал поэтому, что истинного счастья нет на
земле для человека, а есть только довольство да наслаждение» (стр. 444).
Царство Божье на
земле,
к которому так
стремились русские люди, жившие в угнетении, представлялось прежде всего как царство равенства, как всеобщее уравнение, как уничтожение всех исторических иерархий, всех качественных возвышений.
И, кто знает (поручиться нельзя), может быть, что и вся-то цель на
земле,
к которой человечество
стремится, только и заключается в одной этой беспрерывности процесса достижения, иначе сказать — в самой жизни, а не собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не иное что, как дважды два — четыре, то есть формула, а ведь дважды два — четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти.
Здесь, в этой трущобе,
к нему раз спускалось небо на
землю; здесь он испытал самое высокое удовольствие,
к которому
стремилась его душа; тут он, вечно голодный и холодный нищий, один раз давал пир — такой пир, который можно было бы назвать «пиром Лазаря».
Одиночеством ли развилась эта крайняя впечатлительность, обнаженность и незащищенность чувства; приготовлялась ли в томительном, душном и безвыходном безмолвии долгих, бессонных ночей, среди бессознательных стремлений и нетерпеливых потрясений духа, эта порывчатость сердца, готовая, наконец, разорваться или найти излияние; и так должно было быть ей, как внезапно в знойный, душный день вдруг зачернеет все небо, и гроза разольется дождем и огнем на взалкавшую
землю, повиснет перлами дождя на изумрудных ветвях, сомнет траву, поля, прибьет
к земле нежные чашечки цветов, чтоб потом, при первых лучах солнца, все, опять оживая,
устремилось, поднялось навстречу ему и торжественно, до неба послало ему свой роскошный, сладостный фимиам, веселясь и радуясь обновленной своей жизни…
Мяч быстро и плавно перелетал из рук в руки, прыгал по
земле, ловко ударяемый ладонью, опять взлетал; крутясь вокруг своей оси,
устремлялся дугою
к сетке.
Стремясь к благоугождению богу, с каким-то болезненным пиетистическим жаром они искали на
земле не простых добрых, рабочих и богопочтительных людей, а прямо ангелов, «видящих лицо Его выну» и неустанно вопиющих «свят».
Тот из людей, на рамена которого обрушилась судьба миллионов его собратий, кто страшною ответственностью за них пред Богом освобожден уже от всякой ответственности пред людьми, кто болеет ужасом этой ответственности и льет, может быть, незримо такие слезы и страждет такими страданьями, о которых и помыслить не умеет стоящий внизу человек, кто среди самих развлечений слышит вечный, неумолкаемо раздающийся в ушах клик Божий, неумолкаемо
к нему вопиющий, — тот может быть уподоблен древнему боговидцу, может, подобно ему, разбить листы своей скрыжали, проклявши ветрено-кружащееся племя, которое, наместо того чтобы
стремиться к тому,
к чему все должно
стремиться на
земле, суетно скачет около своих же, от себя самих созданных кумиров.
Они, и те, которые знали, и те, которые не знали, одинаково обманывая себя, как
к обетованной
земле стремились к Смоленску.